– Проголодалась, однако, – удивился проводник.

На самом деле он, конечно же, использовал слово из местного индейского наречия, но перевести его можно было и так: «однако». Получалось похоже на российских чукчи и эвенков. Он и внешне был похож на них, – такой же чуть приплюснутый нос, раскосые припухшие глаза и невозмутимо-философский взгляд на и жизнь.

– Вчера съела змею, сегодня анолиса. Аппетит хороший, – с уважением закончил он волновавшую его мысль. – Значит, сильно здоровая.

И, опережая мысль и движение Егора, посоветовал:

– Ловить не надо. Она юркий, быстро двигается. Не поймать. И сильный. Не удержать, если поймаешь. А если удержишь – палец откусит. Больно, однако.

У Егора было ещё немало творческих планов, связанных с наукой и писательской профессией, так что терять палец в пасти игуаны не входило в его ближайшие программы.

– Теперь спать будет. Долго есть не будет, – пояснил проводник, кивнув в сторону игуаны.

И, словно опровергая это непродуманное заявление, игуана сделала неуловимо-резкое движение в сторону и, ухватив за заднюю ножку древесную лягушку, изящно расписанную пепельно-серой филигранью по темно-зеленому фону, практически, неотличимую на таком же изумрудно-сером мху под листьями орхидей, сделала быстрое движение шеей, горлом, бугристым подвесом; она чуть дернула головой снизу вверх, произвела сипло хлюпающий звук, и втянула трепыхающуюся жертву в узкую щель рта.

Хорошенькая лягушка присоединилась к компании полупереваренной вчерашней змеи и ящерицы – анолиса, только что отправившейся в желудок гигантской игуаны.

– Не насытилась, однако, – удивился проводник. – Сильно голодный была.

– А может – про запас? – спросил Егор.

– Зачем игуане запас? – удивился проводник. – Пищи везде многое, захотел есть – нагнулся, руку протянул, поел. Игуана как индеец – хочет есть, ест, зачем запас делать? Это в стране белого человека пищи мало, все запас делают. Несвежий пища едят. Индеец и ящерица только свежий пища кушают.